Предстояние

У меня, как и у многих моих знакомых, перед просмотром были слишком завышенные ожидания от фильма. Но если они до премьеры ждали большого кино, то я после месяца «спланированной травли» Никиты Сергеевича, в ходе которой выяснились некоторые замечательные сюжетные подробности, ждал великого трешака и трех часов безудержного смеха, и в итоге мои ожидания не оправдались. В чем же причина такого всеобщего неудовлетворения, помимо личных счетов к председателю СК? Нам мой взгляд, дело в том, что в фильм не выдержан в одной стилистике, в нем соседствует смешное и великое. И даже не смешно, а как-то обидно становилось за Никиту Сергеевича, когда в серьезной драматической сцене проскальзывали фальшивые ноты в драматургии, игре или компьютерной графике, сводившие на нет весь эффект. У Михалкова отснят интересный материал, из которого можно было бы собрать хорошее кино, но не хватило рядом прагматичного продюсера, который отстранил бы мэтра от монтажа, и посадил бы за ножницы объективного человека, представляющего себе реакцию зрителя на те или иные кадры. Я вижу в этом материале два фильма, думаю, что из «Цитадели» оба их можно будет дополнить.
В первом «Военные преступления» Меньшиков разговаривает с Маковецким (только не в поисках Котова по заданию тов. Сталина) и видит перед собой: взрыв моста (без проплывавшего мимо на бревне Никиты), сожжение деревни (без ужасной игры в исполнении Нади), танковую атаку на штрафбатовцев (здесь надо резать аккуратно: отдельные кадры и сцены вроде поднятия Котовым башни танка и бомбардировки дырявыми ложками). В итоге, могло бы получиться кино, которое не зазорно показать ветеранам, массам и главному заказчику.
А второй фильм «режиссерская версия для Канн» можно было бы назвать «Сон Котова в ночь на 23 июня 41 года, вызванный полетом мухи над барачной парашей». Просто кадр, где Котов с криком просыпается на нарах, нужно поставить в конец. И уж тогда можно поплыть в бессознательное в свободном ассоциативном монтаже: и танки под алыми парусами, и макание Сталина в торт, и крещение на мине безногим Гармашом, и бомбардировка фекалиями, и томик Пушкина, прикрывающий обмоченные штаны, и, наконец, в кульминации – песни дедушки Фрейда: отрывание сыну нижних конечностей и заголение дочери. Получилось бы цельно и феерично, и вряд ли Тим Бертон, председатель Каннского жюри, смог бы устоять – ведь кто, как не он, ценит в кино буйство воображения.

короткометражки

Посмотрел на прошлой неделе "Нью Йорк, я люблю тебя" и "Короткое замыкание" - сборники короткометражек.

«Нью Йорк» с «Парижем» рядом не стоит – большинство новелл на одно голливудское лицо, со всеми этими поворотами, которые я просчитывал чаще всего. «Нью Йорк» – это для меня подтверждение ошибочности мнения, что в кино обязательно должен быть поворот: «Ты думал она инвалидка, а она притворяется! Ты думал, она дама – она шлюха! Ты думал, она шлюха – она жена!». Самое печальное, когда в начале новеллы понимал, что это не инвалидка (дама, шлюха), тем более раздражало раскрытие поворота. Лучшие две новеллы, где нет особых поворотов, где зрителя не держат за дурака. Кроме турецкой (Фатиха Акина) еще одна: двое едут на свидание друг с другом и, в конце концов, приезжают на него без всей этой мути: «ты думал, они на свидание друг к другу едут, а вот и нет – обоих ждет дядя Вася!».

А вот наш сборник понравился. У каждой из пяти новелл свое лицо. В итоге ощущение калейдоскопа авторских видений. Кому-то ближе одно, кому-то – другое. Меня, например, раздражал Серебрянников со своей бредятиной, а Герман произвел серьезное впечатление, но у некоторых знакомых мнения прямо противоположные. На мой взгляд, Герман глубоко вник в суть проблематики современной России. Прекрасный образ – обветшалый дурдом на острове, пациенты которого занимаются тем, что разбирают огромную советскую подлодку, при этом не справляются самостоятельно, и приходится прибегать к помощи гастарбайтеров. Фильм непросто смотрится, но потом заставляет мысленно возвращаться. Какие-то детали всплывают, вроде дурика-созерцателя, неподвижно смотрящего вдаль на втором плане. Было, правда, неприятное ощущение, что Герман просто переносит «Полет над гнездом» на местный колорит. Отличие по структуре лишь в том, что индеец и Макмерфи слиты в один персонаж. Но разбор атомной подлодки под проливным дождем одиноким гастарбайтером, за которым все пациенты толпой наблюдают из-под навеса… Для меня уже этот кадр всю вторичность искупает.

Вырыпаев – симпатичная работа, в отличие от Германа – очень поверхностный взгляд на Россию, но именно такая задача и поставлена. Похожий уровень можно на показах во вгике увидеть. Хлебников: для меня самое ценное – образ московского дворика и его обитателей. Замечательные персонажи – супружеская пара, долго выгружающая пакеты продуктов из багажника.

А наибольшее впечатление произвел фильм Буслова. Там есть, конечно, некоторые моменты, которые во вкусовом плане могут показаться грубоватыми, но главное – развитие сюжета мастерски выстроено, множество красивых поэтических кадров, а на кульминации меня от напряжения прижало к креслу – давно такого вовлечения не припомню. На мой взгляд, Буслов в этой короткометражке поднялся до уровня трагедии – редкий случай в наше время. Конечно, там нет такого послевкусия и глубины мысли, как у Германа, но это фильм для сердца, а не для ума.

Барса

Не знаю, досмотрел бы "Вики, Кристину, Барселону" в пятницу до конца, не вызывай многие кадры ее летних воспоминаний... Много хотелось написать о "Камп Ноу", о Гауди, о Кадакесе, о замечательных музеях Дали, Миро, Пикассо, об атмосфере кафе, о головокружительном фуникулере с горы Монтжуик, о наших выступлениях в главном театре провинции Джирона и в маленьком Бланес... И сегодня смотрю, как Ибра попадает в штангу в Казани в матче с "Рубином" и вспоминаю как на моих глазах он забивал свой первый гол на "Барсу". Съемка и монтаж vitalymokrushin



Гастроли в Праге - театр Na Zabradli

В Праге мы выступали в очень интересном по строению и атмосфере театре Na Zabradli в двух шагах от Карлова моста. В нем когда-то работал Вацлав Гавел, бывал Питер Брук. Здание театра образует треугольник, в результате чего образуется внутренний дворик, где можно приятно провести время на свежем воздухе с бокалом пива.

Na Zabradli фойе

 

Collapse )
 </div>

"Липсинк" Лепажа

С балкона театра Фоменко открывается замечательный вид на Москва-Сити. Можно ли считать этот объект произведением искусства? Вполне, ведь творчество архитектора Нормана Фостера было представлено пару лет назад персональной выставкой в Пушкинском музее. Иной раз конструкция из стекла и стали способна вызвать эстетические переживания не меньшие, чем древнерусский белокаменный храм, которым, впрочем, можно любоваться гораздо дольше, и он скорее способен что-то изменить в наблюдателе.
«Липсинк» вызвал ассоциации именно с Москва-Сити. Огромное железобетонное творение модного современного архитектора с большой гражданской нагрузкой. Комплекс из девяти небоскребов-новел, подчиненных одной стилистике. Примечательно, что все девять зданий сконструированы всего лишь из девяти универсальных строительных элементов-актеров, которые равномерно распределяют нагрузку между собой и берут на себя различные функции – от несуще-хозяйственных до декоративных. Центральный небоскреб, составляющий кульминацию ансамбля, выполнен в форме креста и представляет собой крупнейший в мире центр реабилитации проституток и жертв работорговли. Отметим, что форма здания в сочетании с функцией указывает нам, что проститутка-рабыня – это современная искупительная жертва человечества. Созерцание кульминационной точки предполагает обязательную слезу у наблюдателя (для этого специально продумана зеркальная поверхность, чтобы солнце всегда било точно в глаз) и формирование грамотной гражданской позиции.

Лепаж в своих лучших спектаклях, таких как «Проект Андерсен», создает впечатляющее взаимодействие реальности и вымысла, бытового и высокого. К сожалению, в «Липсинке» непропорционально много обыденности. Лишь одна очень красивая по-настоящему театральная сцена за пределами реальности была в конце первой новеллы, но для девяти часов это очень мало. Манера Лепажа – это дедраматизация, и она остро нуждается в чередовании с яркими визуальными метафорами.
Наиболее интересной выглядит вербализованная авторами мысль о том, что музыка – это язык, способный объединить разноголосый Вавилон-человечество. В спектакле восемь номеров в различных музыкальных стилях, но они не способны стать объединяющим структурным элементом, поскольку для девяти часов их слишком мало, хотя наверняка было бы достаточно для двух. Музыкальные сцены могли бы стать котрапунктом к многоязычию, но на такой большой дистанции они растворяются.
Замечательно, что каждый из девяти актеров играет много ролей. На самом деле, это не так сложно для хорошего профессионала, если каждый из образов – стандартная маска. Каждый из актеров по-настоящему играл только одну роль – в той новелле, которая строилась вокруг него. Но если смотреть на вторичные воплощения – сутенер, жигало, проститутки, съемочная группа и т.д, – то это чистые штампы. Чем больше ролей, тем меньше их глубина, сыграть одного героя Достоевского сложнее, чем десять персонажей из костюмированного телесериала.
Когда масштаб произведения столь велик (девять часов - полный рабочий день), кульминация ожидается, как некая объединяющая, обобщающая и переводящая рассказ в другое измерение точка. Если Везувий столь велик, то его извержение должно уничтожить Помпеи. Образец – финальная новелла «Колокол» в «Андрее Рублеве». В «Липсинке» под занавес явлена история о продаже в рабство и групповом изнасиловании пятнадцатилетней девочки из Никарагуа. Финальный пафос и аллюзии на композиции «Мадонна с младенцем» и «Пьета» показались мне пошлыми, а выдавливание слезы у зрителя слишком грубым и дешевым. Если спектакль о человечестве, то и финал должен быть глобальный в планетарном масштабе, что, кстати говоря, было в «Трилогии Драконов» Лепажа. Там действительно все было не зря – и финал, как символическое объединение-соитие цивилизаций Запада и Востока в порыве глобализации, позволил понять, зачем нужно было сидеть шесть часов. Главное впечатление от «Липсинка» – гора родила мышь.
Вообще, Лепаж, как и Жанти, Паска, Бауш, «Клауд-Гейт Данс» на прошлом фестивале показали значительно более сильные работы. Это вполне понятно, ведь чтобы привлечь внимание, создать себе имя в другой стране, надо сначала показать лучшее, после чего можно продавать остальное.

"Дориан Грей" Мэтью Боурна

«Критик – это тот, кто способен в новой форме или новыми средствами передать впечатление от прекрасного» – О. Уальд.

«Дориан Грей» Мэтью Боурна вполне может вызвать неприятие эстетов, однако его следует рассматривать не как фарфоровую статуэтку в Эрмитаже, а как мобильный телефон последнего поколения на витрине – простота, удобство пользователя, за которыми стоят последние европейские технологии. Евростандарт качества для серийного производства. «Дориан Грей» подкупает своей цельностью: музыка, пластика, костюмы, декорации, цветовое и световое решение стильно сочетаются между собой. Хореография простейшая, на уровне вторичных мюзиклов, но профессионализм труппы этот недостаток вполне компенсирует – да, примитивно, но исполнено на высочайшем уровне и с большой самоотдачей. Кроме того, танцовщики постоянно находятся в движении, что значительно облегчает зрительское восприятие. Вообще коммерческая ориентация продукта дает некоторые гарантии потребителю, что создателям не все равно, как покупатель воспринимает товар. В отличие от многих спектаклей нынешнего Чеховского, драматургические правила удерживания внимания соблюдаются строго, и провалов в динамике развитии сюжета не возникает.
Боурн пытался в этой работе пародировать и доводить до гротеска клишированные приемы хореографии шоу-бизнеса, но в целом ему это не удалось, и создается обманчивое впечатление, что он сам ни на что, кроме клише, не способен.
Интерпретация романа Уальда с голубой каемочкой вполне органична, особенно по сравнению с «Лебединым озером», где, несмотря на все проблемы Петра Ильича, такая трактовка выглядела притянутой за уши. Кроме того, там имела место дисгармония между масштабами таланта композитора и постановщика. В «Дориане Грее», напротив, музыка по своему художественному уровню абсолютно соответствует хореографии. Отдельных слов заслуживает световое оформление спектакля – такого уровня работу очень редко можно увидеть у нас. Пожалуй, была одна деталь в спектакле, поднимавшаяся до уровня искусства – это огромный череп, исполнявший функции дискотечного светового шара. Впрочем, возможно, такие вещи вполне обычны для Сохо.